Сказка про призвание

Художником он стал просто потому, что после школы надо
было куда-то поступать. Он знал, что работа должна приносить удовольствие, а
ему нравилось рисовать – так и был сделан выбор: он поступил в художественное
училище.

К этому времени он уже знал, что изображение предметов называется натюрморт,
природы – пейзаж, людей – портрет, и еще много чего знал из области избранной
профессии. Теперь ему предстояло узнать еще больше. «Для того, чтобы
импровизировать, сначала надо научиться играть по нотам, — объявил на вводной
лекции импозантный преподаватель, известный художник. – Так что приготовьтесь,
будем начинать с азов».

Он начал учиться «играть по нотам». Куб, шар, ваза…
Свет, тень, полутень… Постановка руки, перспектива, композиция… Он узнал очень
много нового – как натянуть холст и самому сварить грунт, как искусственно
состарить полотно и как добиваться тончайших цветовых переходов… Преподаватели его
хвалили, а однажды он даже услышал от своего наставника: «Ты художник от
бога!». «А разве другие – не от бога?», — подумал он, хотя, чего скрывать, было
приятно.

Но вот веселые студенческие годы остались позади, и теперь у него в кармане был
диплом о художественном образовании, он много знал и еще больше умел, он
набрался знаний и опыта, и пора было начинать отдавать. Но… Что-то у него пошло
не так.

Нет, не то чтобы ему не творилось. И не то чтобы
профессия разонравилась. Возможно, он просто повзрослел и увидел то, чего
раньше не замечал. А открылось ему вот что: кругом кипела жизнь, в которой
искусство давно стало товаром, и преуспевал вовсе не обязательно тот, кому было
что сказать миру – скорее тот, кто умел грамотно подавать и продавать свое
творчество, оказаться в нужное время, в нужном месте, с нужными людьми. Он, к
сожалению, так этому и не научился. Он видел, как его товарищи мечутся, ищут
себя и свое место под солнцем, а некоторые в этих метаниях «ломаются», топят
невостребованность и неудовлетворенность в алкоголе, теряют ориентиры,
деградируют… Он знал: часто творцы опережали свою эпоху, и их картины получали
признание и хорошую цену только после смерти, но это знание мало утешало.

Он устроился на работу, где хорошо платили, целыми
днями разрабатывал дизайн всевозможных буклетов, визиток, проспектов, и даже
получал от этого определенное удовлетворение, а вот рисовал все меньше и
неохотнее. Вдохновение приходило все реже и реже. Работа, дом, телевизор,
рутина… Его все чаще посещала мысль: «Разве в этом мое призвание? Мечтал ли я о
том, чтобы прожить свою жизнь вот так, «пунктиром», словно это карандашный
набросок? Когда же я начну писать свою собственную картину жизни? А если даже и
начну – смогу ли? А как же «художник от бога»?». Он понимал, что теряет
квалификацию, что превращается в зомби, который изо дня в день выполняет набор
определенных действий, и это его напрягало.

Чтобы не сойти с ума от этих мыслей, он стал по
выходным отправляться с мольбертом в переулок Мастеров, где располагались ряды
всяких творцов-умельцев. Вязаные шали и поделки из бересты, украшения из бисера
и лоскутные покрывала, глиняные игрушки и плетеные корзинки – чего тут только
не было! И собратья-художники тоже стояли со своими нетленными полотнами, в
больших количествах. И тут была конкуренция…

Но он плевал на конкуренцию, ему хотелось просто творить… Он рисовал портреты
на заказ. Бумага, карандаш, десять минут – и портрет готов. Ничего сложного для
профессионала – тут всего и требуется уметь подмечать детали, соблюдать пропорции
да слегка польстить заказчику, так, самую малость приукрасить натуру. Он это
делал умело, его портреты людям нравились. И похоже, и красиво, лучше, чем в
жизни. Благодарили его часто и от души.

Теперь жить стало как-то веселее, но он отчетливо понимал, что это
«живописание» призванием назвать было бы как-то… чересчур сильно. Впрочем,
все-таки лучше, чем ничего.

Однажды он сделал очередной портрет, позировала ему
немолодая длинноносая тетка, и пришлось сильно постараться, чтобы «сделать
красиво». Нос, конечно, никуда не денешь, но было в ее лице что-то
располагающее (чистота, что ли?), вот на это он и сделал акцент. Получилось
неплохо.

– Готово, – сказал он, протягивая портрет тетке. Та долго его изучала, а потом
подняла на него глаза, и он даже заморгал – до того пристально она на него
смотрела.

– Что-то не так? – даже переспросил он, теряясь от ее взгляда.

– У вас призвание, — сказала женщина. – Вы умеете видеть вглубь…

– Ага, глаз-рентген, — пошутил он.

– Не то, — мотнула головой она. – Вы рисуете как будто душу… Вот я смотрю и
понимаю: на самом деле я такая, как вы нарисовали. А все, что снаружи – это
наносное. Вы словно верхний слой краски сняли, а под ним – шедевр. И этот
шедевр – я. Теперь я точно знаю! Спасибо.

– Да пожалуйста, — смущенно пробормотал он, принимая купюру – свою привычную
таксу за блиц-портрет.

Тетка была, что и говорить, странная. Надо же, «душу рисуете»! Хотя кто его
знает, что он там рисовал? Может, и душу… Ведь у каждого есть какой-то внешний
слой, та незримая шелуха, которая налипает в процессе жизни. А природой-то
каждый был задуман как шедевр, уж в этом он как художник был просто уверен!

Теперь его рисование наполнилось каким-то новым
смыслом. Нет, ничего нового в технологию он не привнес – те же бумага и
карандаш, те же десять минут, просто мысли его все время возвращались к тому,
что надо примериться и «снять верхний слой краски», чтобы из-под него
освободился неведомый «шедевр». Кажется, получалось. Ему очень нравилось
наблюдать за первой реакцией «натуры» – очень интересные были лица у людей.

Иногда ему попадались такие «модели», у которых душа была значительно страшнее,
чем «внешний слой», тогда он выискивал в ней какие-то светлые пятна и усиливал
их. Всегда можно найти светлые пятна, если настроить на это зрение. По крайней мере,
ему еще ни разу не встретился человек, в котором не было бы совсем ничего
хорошего.

– Слышь, братан! – однажды обратился к нему крепыш в
черной куртке. – Ты это… помнишь, нет ли… тещу мою рисовал на прошлых выходных.

Тещу он помнил, на старую жабу похожа, ее дочку – постареет, крысой будет, и
крепыш с ними был, точно. Ему тогда пришлось напрячь все свое воображение,
чтобы превратить жабу в нечто приемлемое, увидеть в ней хоть что-то хорошее.

– Ну? – осторожно спросил он, не понимая, куда клонит крепыш.

– Так это… Изменилась она. В лучшую сторону. Как на портрет посмотрит –
человеком становится. А так, между нами, сколько ее знаю, жаба жабой…

Художник невольно фыркнул: не ошибся, значит, точно увидел…

– Ну дык я тебя спросить хотел: можешь ее в масле нарисовать? Чтобы уже
наверняка! Закрепить эффект, стало быть… За ценой не постою, не сомневайся!

– А чего ж не закрепить? Можно и в масле, и в маринаде, и в соусе «майонез».
Только маслом не рисуют, а пишут.

– Во-во! Распиши ее в лучшем виде, все оплачу по высшему разряду!

Художнику стало весело. Прямо «портрет Дориана Грея»,
только со знаком плюс! И раз уж предлагают – отчего не попробовать?

Попробовал, написал. Теща осталась довольна, крепыш тоже, а жена его, жабина
дочка, потребовала, чтобы ее тоже запечатлели в веках. От зависти, наверное.
Художник и тут расстарался, вдохновение на него нашло – усилил сексуальную
составляющую, мягкости добавил, доброту душевную высветил… Не женщина
получилась – царица!

Видать, крепыш был человеком широкой души и впечатлениями в своем кругу
поделился. Заказы посыпались один за другим. Молва пошла о художнике, что его
портреты благотворно влияют на жизнь: в семьях мир воцаряется, дурнушки
хорошеют, матери-одиночки вмиг замуж выходят, у мужиков потенция увеличивается.

Теперь не было времени ходить по выходным в переулок Мастеров, да и контору
свою оставил без всякого сожаления. Работал на дому у заказчиков, люди все были
богатые, платили щедро, передавали из рук в руки. Хватало и на краски, и на
холсты, и на черную икру, даже по будням. Квартиру продал, купил побольше, да с
комнатой под мастерскую, ремонт хороший сделал. Казалось бы, чего еще желать? А
его снова стали посещать мысли: неужели в этом его призвание – малевать всяких
«жаб» и «крыс», изо всех сил пытаясь найти в них хоть что-то светлое? Нет,
дело, конечно, хорошее, и для мира полезное, но все-таки, все-таки… Не было у
него на душе покоя, вроде звала она его куда-то, просила о чем-то, но вот о
чем? Не мог расслышать.

Однажды его неудержимо потянуло напиться. Вот так вот
взять – и в драбадан, чтобы отрубиться и ничего потом не помнить. Мысль его
напугала: он хорошо знал, как быстро люди творческие добираются по этому лихому
маршруту до самого дна, и вовсе не хотел повторить их путь. Надо было что-то
делать, и он сделал первое, что пришло в голову: отменил все свои сеансы,
схватил мольберт и складной стул и отправился туда, в переулок Мастеров. Сразу
стал лихорадочно работать – делать наброски улочки, людей, парка, что через
дорогу. Вроде полегчало, отпустило…

– Простите, вы портреты рисуете? Так, чтобы сразу, тут же получить, – спросили
его. Он поднял глаза – рядом женщина, молодая, а глаза вымученные, словно
выплаканные. Наверное, умер у нее кто-то, или еще какое горе…

– Рисую. Десять минут – и готово. Вы свой портрет хотите заказать?

– Нет. Дочкин.

Тут он увидел дочку – поперхнулся, закашлялся. Ребенок лет шести от роду был
похож на инопланетянчика: несмотря на погожий теплый денек, упакован в серый
комбинезон, и не поймешь даже, мальчик или девочка, на голове – плотная шапочка-колпачок,
на лице – прозрачная маска, и глаза… Глаза старичка, который испытал
много-много боли и готовится умереть. Смерть в них была, в этих глазах, вот что
он там явственно узрел.

Он не стал ничего больше спрашивать. Таких детей он видел по телевизору и знал,
что у ребенка, скорее всего, рак, радиология, иммунитет на нуле – затем и
маска, и что шансов на выживание – минимум. Неизвестно, почему и откуда он это
знал, но вот как-то был уверен. Наметанный глаз художника, подмечающий все
детали… Он бросил взгляд на мать – да, так и есть, она знала. Внутренне уже
готовилась. Наверное, и портрет захотела, потому что последний. Чтоб хоть
память была…

– Садись, принцесса, сейчас я тебя буду рисовать, —
сказал он девочке-инопланетянке. – Только смотри, не вертись и не соскакивай, а
то не получится.

Девочка вряд ли была способна вертеться или вскакивать, она и двигалась-то
осторожно, словно боялась, что ее тельце рассыплется от неосторожного движения,
разлетится на мелкие осколки. Села, сложила руки на коленях, уставилась на него
своими глазами мудрой черепахи Тортиллы, и терпеливо замерла. Наверное, все
детство по больницам, а там терпение вырабатывается быстро, без него не
выживешь.

Он напрягся, пытаясь разглядеть ее душу, но что-то мешало – не то бесформенный
комбинезон, не то слезы на глазах, не то знание, что старые методы тут не
подойдут, нужно какое-то принципиально новое, нетривиальное решение. И оно
нашлось! Вдруг подумалось: «А какой она могла бы быть, если бы не болезнь? Не
комбинезон дурацкий, а платьице, не колпак на лысой головенке, а бантики?».
Воображение заработало, рука сама по себе стала что-то набрасывать на листе
бумаги, процесс пошел.

На этот раз он трудился не так, как обычно. Мозги в процессе точно не
участвовали, они отключились, а включилось что-то другое. Наверное, душа. Он
рисовал душой, так, как будто этот портрет мог стать последним не для девочки,
а для него лично. Как будто это он должен был умереть от неизлечимой болезни, и
времени оставалось совсем чуть-чуть, может быть, все те же десять минут.

– Готово, – сорвал он лист бумаги с мольберта. –
Смотри, какая ты красивая!

Дочка и мама смотрели на портрет. Но это был не совсем портрет и не совсем «с
натуры». На нем кудрявая белокурая девчонка в летнем сарафанчике бежала с мячом
по летнему лугу. Под ногами трава и цветы, над головой – солнце и бабочки,
улыбка от уха до уха, и энергии – хоть отбавляй. И хотя портрет был нарисован
простым карандашом, почему-то казалось, что он выполнен в цвете, что трава –
зеленая, небо – голубое, мяч – оранжевый, а сарафанчик – красный в белый горох.

– Я разве такая? – глухо донеслось из-под маски.

– Такая-такая, – уверил ее художник. – То есть сейчас, может, и не такая, но
скоро будешь. Это портрет из следующего лета. Один в один, точнее фотографии.

Мама ее закусила губу, смотрела куда-то мимо портрета. Видать, держалась из
последних сил.

– Спасибо. Спасибо вам, – сказала она, и голос ее звучал так же глухо, как
будто на ней тоже была невидимая маска. – Сколько я вам должна?

– Подарок, — отмахнулся художник. – Как тебя зовут, принцесса?

– Аня…

Он поставил на портрете свою подпись и название: «Аня». И еще дату – число
сегодняшнее, а год следующий.

– Держите! Следующим летом я вас жду. Приходите обязательно!

Мама убрала портрет в сумочку, поспешно схватила ребенка и пошла прочь. Ее
можно было понять – наверное, ей было больно, ведь она знала, что следующего
лета не будет. Зато он ничего такого не знал, не хотел знать! И он тут же стал
набрасывать картинку – лето, переулок Мастеров, вот сидит он сам, а вот по
аллее подходят двое – счастливая смеющаяся женщина и кудрявая девочка с мячиком
в руках. Он вдохновенно творил новую реальность, ему нравилось то, что
получается. Очень реалистично выходило! И год, год написать – следующий! Чтобы
чудо знало, когда ему исполниться!

– Творите будущее? – с интересом спросил кто-то, незаметно подошедший из-за
спины.

Он обернулся – там стояла ослепительная красавица, вся такая, что и не знаешь,
как ее назвать. Ангел, может быть? Только вот нос, пожалуй, длинноват…

– Узнали? – улыбнулась женщина-ангел. – Когда-то вы сотворили мое будущее.
Теперь – будущее вот этой девочки. Вы настоящий Творец! Спасибо…

– Да какой я творец? – вырвалось у него. – Так, художник-любитель,
несостоявшийся гений… Говорили, что у меня талант от бога, а я… Малюю
потихоньку, по мелочам, все пытаюсь понять, в чем мое призвание.

– А вы еще не поняли? – вздернула брови женщина-ангел. – Вы можете менять
реальность. Или для вас это не призвание?

– Я? Менять реальность? Да разве это возможно?

– Отчего же нет? Для этого нужно не так уж много! Любовь к людям. Талант. Сила
веры. Собственно, все. И это у вас есть. Посмотрите на меня – ведь с вас все
началось! Кто я была? И кто я теперь?

Она ободряюще положила ему руку на плечо – словно крылом обмахнула, улыбнулась
и пошла.

– А кто вы теперь? – запоздало крикнул он ей вслед.

– Ангел! – обернулась на ходу она. – Благодарю тебя, Творец!

… Его и сейчас можно увидеть в переулке Мастеров. Старенький мольберт, складной
стульчик, чемоданчик с художественными принадлежностями, большой зонт… К нему
всегда очередь, легенды о нем передаются из уст в уста.

Говорят, что он видит в человеке то, что спрятано
глубоко внутри, и может нарисовать будущее. И не просто нарисовать – изменить
его в лучшую сторону. Рассказывают также, что он спас немало больных детей,
переместив их на рисунках в другую реальность. У него есть ученики, и некоторые
переняли его волшебный дар и тоже могут менять мир. Особенно выделяется среди
них белокурая кудрявая девочка лет четырнадцати, она умеет через картины
снимать самую сильную боль, потому что чувствует чужую боль как свою. А он учит
и рисует, рисует… Никто не знает его имени, все называют его просто – Творец.
Что ж, такое вот у человека призвание…

Эльфийка

Обновлено: 17.09.2019 — 13:17

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *